Политзаключенный Михаил Столярчук из Украины — один из 31 освобожденных украинцев, вышедших на свободу в конце ноября прошлого года. Его вместе с племянником Дмитрием задержали за два дня до начала полномасштабной войны. Водителя рейсового автобуса из Ковеля обвинили в «агентурной деятельности» за видеорегистратор, установленный транспортной фирмой, где работал Михаил. К годовщине начала полномасштабной войны Михаил рассказал правозащитному центру «Вясна» о пытках при задержании, надуманных обвинениях и смерти Вадима Храсько, свидетелем которой он стал.
«Надели мешки на головы и увезли с границы»
Михаил Столярчук из украинского Ковеля, где живет и сейчас со своей семьей. Раньше он работал водителем рейсового автобуса. С 2018 года до задержания мужчина совершал поездки по маршруту Ковель — Брест. В неделю он мог ездить по четыре-пять раз в Беларусь. Это длилось на протяжении почти четырех лет, но 22 февраля 2022 года во время возвращения рейсом Брест — Ковель Михаил был задержан.
«Я возвращался из Бреста домой в Украину. Со мной был племянник, который работал на рейсе кондуктором — Дмитрий Гудик. На пограничном пункте пропуска „Мокраны“ сотрудники КГБ (это я потом уже понял) в пограничной форме сразу отправили меня на проверку из-за того, что якобы я везу наркотики. У них как будто была информация об этом — искали или не искали потом, не знаю. У нас с племянником забрали телефоны и видеорегистратор из автобуса. Потом нам надели мешки на головы и увезли с границы. Нас возили часа четыре и в итоге привезли в отдел КГБ в Бресте.
Когда я ехал в последний раз в Брест, 22 февраля, навстречу около границы ехала колонна военной техники — российская и беларусская. Это попало на видеорегистратор. КГБ допрашивал по поводу этого. Нас били. Спрашивали, для чего стоят камеры в автобусе. Мы говорили, что у нас по всей стране видеорегистраторы стоят, больше того, фирма его ставила в наш автобус. Трое суток нас держали в пограничном ИВС — все это время допрашивали, на кого мы работаем».
«Били и руками, и бутылкой с водой по почкам, и электрошокером»
Как вспоминает мужчина, на четвертые сутки их с племянником отвезли в Ленинский РУВД Бреста. Там им сказали, что месяц продержат в изоляторе и будут готовить к депортации.
«По разным камерам с племянником мы сидели около 28 дней. Потом нас посадили в одну камеру — мы думали, что уже домой наконец поедем. Но через два дня принесли уголовное обвинение в „агентурной деятельности“ — как будто мы сотрудничали со спецслужбами Украины. Я был в шоке от этого уголовного дела. Я говорил, что видеорегистратор поставила нам фирма — вне зависимости от того, куда едем: то ли в Польшу, то ли в Украину, то ли в Беларусь. Мы к этому дел никаких не имеем.
Чтобы мы подписали обвинение, нас избивали. Пытки длились на протяжении двух дней. Били и руками, и бутылкой с водой по почкам, и электрошокером. На третий или четвертый день меня привели к следователю, который начал угрожать, что если я не подпишу, то он позвонит моей жене и скажет, что меня отпускают и пусть она приезжает меня забирать. И добавил: „Но ты не удивляйся, если на границе у нее найдут наркотики и лет на 13 она сядет, — так что думай“. После этого я сделал признание — записал „покаянное видео“, где попросил на камеру прощения у президента и беларусского народа за свои деяния. Я согласился на это. После этого они перестали издеваться и бить меня».
«Адвокат сказала подписывать все бумаги»
О начале полномасштабной войны в Украине Михаил узнал только через полтора месяца:
«Было тяжело. Потому что рассказывали, что война идет по всей стране, а у меня родственники и семья в Украине. Переживал».
Мужчина вспоминает, что после задержания ему назначали адвоката:
«Поначалу меня мало вызывали на допросы. Потом пришел следователь с вопросом, кто мне нанял адвоката. Потому что сразу был адвокат от них, которая сказала подписывать все бумаги. Я понял, что она мне не поможет, и я отказался от нее. Потом мне родственники наняли адвоката. Следователь спрашивал, кто это сделал и согласен ли я.
Через некоторое время меня привезли из КГБ на допрос с новым адвокатом. Я успел с ней пообщаться две минуты, пока следователь не пришел. Мы договорились, что я буду думать перед тем, как отвечать, а если что-то не так, то она поправит меня. На допросе она попробовала мне помочь ответить, на что ей следователь сказал: „Ты рот закрой, потому что завтра будешь сидеть в соседней камере с ним. С сегодняшнего дня мы знаем, какое ты белье носишь“. Тут я понял, что к чему».
У Михаила взяли расписку о неразглашении данных уголовного дела:
«Когда я спросил, зачем это, то следователь сказал, что если ко мне кто-то будет приходить и спрашивать о чем-нибудь, то я должен буду только назвать статью, и все».
«Почти все время я сидел без передач»
В брестское СИЗО мужчину перевели через месяц после задержания и в скором времени его поставили на профилактический учет как «склонного к экстремистской и иной деструктивной деятельности»:
«После того как меня перевели из камеры-одиночки в общую камеру, меня сразу вызвали и сказали, что будет профучет. Мне сказали, что нужно подписать бумаги. Я ответил, что ничего подписывать не буду. Тогда начальник СИЗО сказал, что моя подпись им не нужна — они сами меня поставят на учет».
Две недели после изолятора временного содержания Михаила держали в камере-одиночке, а потом перевели в общую камеру, периодически отправляя в карцер. В общей сложности в СИЗО он провел 11 месяцев до перевода в колонию:
«В одиночке меня держали без матраса и вещей. Камера два на два. Целый день или сидишь, или ходишь туда-сюда. В общей камере выписывали нарушения за любую мелочь. Меня отправляли раз десять в карцер — когда на десять суток, когда на пять.
Почти все время я сидел без передач, потому что родственников в Беларуси у меня не было. От посторонних людей передачи мне были запрещены даже в СИЗО, потому что я „политический“. Один раз из Украины через Польшу приехала жена, привезла передачу. Как только она пересекла границу, ее вызывали на допрос. Потом ее вызвали в КГБ — там ее допрашивали часа четыре-пять, пугали. Потом она еще раз хотела приехать, но ее на границе уже не пустили. Ей сказали, что ее „родственники совершили преступление на территории Беларуси, а их посещение не есть причиной для въезда в Беларусь“. Ей поставили печать в паспорт о запрете. Она мне говорила, что попробует еще раз приехать, но я ее уже просил, чтобы она не ехала, так как ее посадят».
«Шесть лет только на предположении — как так можно?!»
Суд над Михаилом и его племянником Дмитрием проходил в закрытом режиме. Всего было шесть заседаний. Судья Андрей Лещенко назначил Михаилу шесть лет колонии, а Дмитрию — пять. Также по делу была апелляция в Верховном суде, но приговор оставили в силе — в это время Михаила уже отправили в колонию.
«В материалах дела все было на предположениях следствия, что мы с Дмитрием „могли сотрудничать с разными спецслужбами“. Когда прокурорка запросила шесть лет, то я у нее спросил: „Я предполагаю, что вы изменяете своему мужу, что вы берете взятки, но это же мое предположение, у меня нет доказательств. А вы запрашиваете мне шесть лет только на предположении — как так можно?!“ Она ответила на это только так: „Садись, будет сейчас семь“.
Я сроку даже уже не удивился… За год в СИЗО я видел, сколько и за что людей „заезжает“ — я уже все понял. Я был в шоке, что людей сажают за лайки, за комментарии! Такие сроки дают ни за что! Я сейчас в Украине рассказываю, что там происходит, — все в шоке! Никто не верит, что там такое делается и за такое люди сидят».
О результате суда и сути обвинения против Михаила и Дмитрия стало известно из пропагандистского фильма АТН «Контрразведка. Операции беларусского КГБ против спецслужб Запада и Украины». Сам мужчина увидел сюжет, уже находясь на свободе:
«Мне было смешно от этого. Мало того что они настраивают против себя свой народ, так еще и украинский».
«На момент освобождения я сидел в ШИЗО уже больше 30 суток»
Отбывать срок Михаила отправили в колонию № 3 «Витьба». Дорога туда заняла около суток.
«В колонию меня везли в наручниках — руки назад. Вещи как хочешь, так и неси за собой. В поезде тоже руки в наручниках — даже не перестегнули вперед. На день меня оставляли в витебском СИЗО.
В первый день на „Витьбе“ меня сразу начали пугать, что меня отвезут на „крытую“. Первые три дня прошли спокойно, а потом проверка за проверкой. За „несоответствие вещей в описи“ мне дали десять суток штрафного изолятора (ШИЗО). Когда я вышел из ШИЗО, то меня определили уже в отряд. Там выписывали нарушение за нарушением. За любую мелочь, например, за расстегнутую пуговицу вешали нарушения и отправляли в ШИЗО. Первый год часто отправляли в ШИЗО. В месяц могли каждые два дня писать нарушения. Если не выйдешь на работу или откажешься, то сразу суток 90 ШИЗО или сразу на „крытую“.
Я старался больше времени проводить на работе, так как если в отряде остаешься, то сразу выписывают нарушения за нарушением. Какое-то время меня не трогали, а потом опять постоянные нарушения и ШИЗО. На момент освобождения я сидел в ШИЗО уже больше 30 суток. Начальник колонии приходил и еще 15 суток добавил и сказал, что, возможно, меня увезут в Могилев на „крытую“ как „злостного нарушителя“».
Михаил отмечает низкий уровень медицинской помощи в колонии:
«Я сам старался туда не ходить, потому что помощь никакая. Знакомый как-то пошел зуб вырвать, так ему медработница молотком здоровый зуб выбила. Без укола — без ничего. Даже не вырывала! Заходишь в медчасть, а там молоток и зубило лежит. Говорит, если не тот зуб, то выбьет другой.
Если болеешь чем-то, то там одна таблетка от всего. Я гипертоник, поэтому мне тяжело там было. При задержании и пытках мне повредили зуб. Сейчас делал МРТ, а там кости уже нет. За это время в заключении четыре зуба вылетели».
«Ему так плохо стало, что он упал на бараке»
Бывший политзаключенный рассказал об обстоятельствах смерти осужденного за донаты Вадима Храсько — он стал свидетелем этого:
«У него уже были проблемы со здоровьем. В январе 2024 года у него была температура, и он ходил в медчасть, но его не принимали там. Потом ему так плохо стало, что он упал на бараке. Работники сами напугались уже. Вызвали контролера и медицинского работника. На носилках его отнесли в медчасть, где он сразу и умер. Приехала скорая и забрала его. Как потом говорили контролеры, „он сгорел за три дня“ — умер от воспаления, как показало вскрытие. Если бы в медчасти ему сделали снимок и как-то помогли, то этого не было бы».
Мужчина отмечает, что к нему было предвзятое отношение не только из-за политической статьи, но и из-за национальности:
«Мне отрядник прямо говорил: „Я вас, хохлов, ненавижу“. На каждом шагу пытались ущемить и уязвить.
Но в колонии были украинцы не по „политическим“ статьям — к ним отношение было лучше. Мне сразу сказали: ты же понимаешь, что ты с желтой биркой „политический“. Некоторые нормально относились, но прямо говорили, что я должен понимать: если они мне не выпишут нарушения, то будут наказывать их. Говорили, что у них негласный указ — больше нарушений и ШИЗО выписывать „политическим“, лишать посылок, звонков, свиданий. Всего, что есть, — лишать. Политзаключенному в Беларуси все запрещено. К насильникам, убийцам было отношение лучше, чем к „политическим“. Там очень тяжело „политическим“».
«Должен понимать, что я у них в заложниках»
Бывший политзаключенный рассказывает, что психологически держаться помогали мысли об освобождении:
«Первое время было тяжело. В 2023 году начали немного отпускать беларусов по помилованию. Была надежда, что и до меня это когда-нибудь дойдет. Также надеялся, что меня поменяют. Этой надеждой и жил.
Мне следователь КГБ говорил, что я должен понимать, что я у них в заложниках. Когда будет нужно, тогда тебя и отпустят. Можешь до конца срока сидеть, а можешь и год посидеть. От тебя ничего не зависит».
Освободили Михаила 22 ноября 2025 года — Украина тогда вернула 31 гражданина своей страны. Политзаключенного освобождали из ШИЗО, где он удерживался больше 30 суток:
«Где-то в 16 часов 21 ноября ко мне пришли контролеры и сказали забирать вещи и идти за ними. Я спросил куда, но мне сказали не задавать лишних вопросов. Потом мне сказали идти на барак, собирать все свои вещи и ни с кем не разговаривать. Я так и сделал. Меня отвели в пункт, как на этап, где полностью „обшмонали“. У меня забрали все бирки и все записи. Никто ничего не говорил, куда мы едем, только сказали, что будет спецэтап. В тот момент я не надеялся даже, что поеду домой, потому что со мной было еще три человека — они были не по „политическим“ статьям (мошенничество и наркотики). Если бы со мной были еще „политические“, то, может, я бы понял, что освобождают. Я уже подумал, что, может, в Россию везут.
В 01.00 пришел старший оперативник и сказал, что приехал спецэтап. Сказали опустить голову, никуда не поворачиваться, надели наручники сзади на руки и мешок на голову. Нас посадили в микроавтобус. Я слышал, что так освобождали других, но это были „политические“. А со мной были все не „политические“, поэтому у меня были сомнения из-за того, куда я еду. Нас везли так всю ночь, никто с нами не разговаривал. Кто-то пытался мешок поправить на голове, так его били по дороге.
В каком-то лесу нас вывели в туалет — тоже в мешках, только руки вперед пристегнули. Так мы ехали до полудня. Потом нас пересадили в другой бус, где были еще люди. Немного проехали, и нам сказали, что нас везут к границе, что сейчас снимут мешки и передадут украинской стороне. Когда подъехали, то еще на беларусской стороне сняли мешки, дали пакеты с бутербродами и воду — всю эту показуху снимали на видео. Потом нас пересадили в автобус, и мы поехали в Украину».
«Засыпаешь на пару минут и просыпаешься»
Михаил говорит, что до задержания не знал о политической ситуации в Беларуси и о тех массовых репрессиях, которые происходят с 2020 года:
«Я ничего об этом не знал. Слышал о протестах 2020 года, но меня в то время это особо не интересовало. Не знаю, насколько это правда, но говорят, что даже не все беларусы знают и понимают, что у них происходит в стране. Пока кого-то не коснется, никто не понимает до конца.
Я бы никому не советовал ехать в Беларусь. На месте беларусов, которые выехали из-за репрессий, я бы даже не думал возвращаться».
Бывший политзаключенный сейчас находится дома с семьей, но все равно продолжает следить за ситуацией с политзаключенными в Беларуси:
«У меня в заключении осталось много друзей — все они „политические“. Поэтому мне важно знать, выпустили ли кого-то из них или нет. С родственниками некоторых из них я поддерживаю связь».
Мужчина на свободе уже почти три месяца, но признается, что адаптация проходит с трудом:
«Психологически сложно. Не могу перестроиться… Нет сна: больше не спишь, чем спишь. Засыпаешь на пару минут и просыпаешься. Разные мысли лезут».
Читайте также
