Политтехнолог, журналист и филолог Александр Федута был осужден в сентябре 2022 года на 10 лет колонии усиленного режима по делу о «госперевороте». Его освободили в декабре 2025 года в числе 123 политзаключенных и выдворили в Украину. Сейчас Александр проживает в Польше. «Зеркало» поговорило с Федутой о его громком деле и о том, как такой опытный в политике человек поверил провокаторам; о жизни в колонии и неожиданном визите туда вхожего к Лукашенко депутата; о совете Марии Колесниковой «вернуться на Луну», а еще о том, почему сказал своей жене, что «все закончится» в 2028 году.
«Команда лохов»
— Когда вас в 2021 году задерживали в Москве, ожидали ли вы, что обвинение и приговор будут такими жесткими?
— В тот момент, когда я обнаружил, что Юрий Зенкович (еще один фигурант «дела о госперевороте». — Прим. ред.) записывает все наши Zoom-конференции, я сказал ему (и это осталось в записи, фигурировало на суде): «Неужели вы не понимаете, что для тех, кто находится на территории Беларуси, это срок? Причем большой срок заключения». Он сказал: «Нет, все в порядке».
Проблема в том, что выйти из так называемого проекта (участия в «заговоре». — Прим. ред.) было невозможно. Что бы потом ни случилось с этими людьми, виновен тот — в их глазах, — кто ушел. Потому что он их сдал. И ты никому не докажешь, что ты ничего не говорил, ты не виноват. Единственное, что возможно, — это разделить судьбу всех.
Это вопрос репутации и чести. Для меня это всегда было важно — вопрос репутации. Когда я работал в школе, учил этому своих детей: за свои поступки и выбор нужно отвечать. И нужно думать о том, какова твоя репутация. Потому что она складывается годами, а разрушить ее можно за один момент.
— Вы обсуждали с Зенковичем случившееся после освобождения?
— Смысл обсуждения случившегося? Оно случилось. Это прошлое. Его невозможно изменить. А для того, чтобы понять что-то, — спасибо суду, мне было предоставлено достаточно информации, чтобы я ответил себе на все вопросы, которые меня интересовали.
— И к каким выводам вы пришли, прочитав материалы суда?
— Насколько я понимаю, в конце 2020 года начался затяжной конфликт между силовыми структурами Беларуси. Каждой нужно было доказывать, что она более верна «первому лицу». Милиция доказывала это дубинками — спецназа, внутренних войск, ГУБОПиКа. В свою очередь КГБ должен был доказывать это, разоблачая все новые и новые заговоры.
В какой-то момент они обратили внимание на то, что в интернете вывешиваются ролики некоего господина Зенковича (речь о канале Юрия Зенковича, все видео с которого сейчас удалены. — Прим. ред.). Сам по себе он не был интересен. Ролики смотрели 800 человек. На что они могли повлиять? Но проблема была в том, что Зенкович находился в Соединенных Штатах. Они не могли поверить в то, что человек может быть настолько, с их точки зрения, наглым, что будет рисковать, сохраняя беларусский паспорт, но не имея за плечами никакой американской поддержки.
Когда он прилетел в Минск, ему подставили человечка — военного, который убедил его в том, что армия недовольна и готова на заговор (речь об офицере Генерального штаба Беларуси, подполковнике Иване Журавском. Как рассказывал в интервью «Зеркалу» Юрий Зенкович, именно этот человек в рамках оперативного эксперимента предложил идею «заговора» и был ключевым свидетелем обвинения на суде. — Прим. ред.). И дальше был вопрос: кто клюнет на эту рыбку? Должна же большая рыба клюнуть на маленькую. Ну вот, господину Зенковичу удалось собрать команду таких же, как он, лохов (и я среди них, никого не оскорбляю, говорю о себе), которые поверили в то, что заговор реально может существовать. Все.
Дело о «госперевороте»
Александра Федуту и Юрия Зенковича задержали в апреле 2021 года в одном из московских ресторанов, как сообщалось, в результате спецоперации ФСБ и КГБ. По версии силовых ведомств, задержанные проводили «встречу заговорщиков», на которой планировали устроить военный переворот на параде Победы в Минске 9 мая. Тогда же Лукашенко заявил о предотвращении покушения на него и детей.
«Я попросил президента России. И Тертель — своего коллегу Александра Бортникова, ФСБ. И мы их там взяли. Выехала наша группа захвата — 11−12 человек», — отчитался Лукашенко перед журналистами после задержания Федуты и Зенковича.
Процесс начался в Минском областном суде 29 июля 2022 года. Обвиняемыми по делу также проходили лидер Партии БНФ Григорий Костусев, бывшая сотрудница минской фирмы Зенковича Ольга Голубович и активист, дальнобойщик Денис Кравчук.
Зенковича, Федуту и Костусева обвинили в «заговоре с целью захвата власти неконституционным путем» (ч. 1 ст. 357 УК), а Голубович и Кравчук — в «грубом нарушении общественного порядка» (ч. 1 ст. 342 УК).
Кроме этого, Зенковичу инкриминировались «создание экстремистского формирования и руководство таким формированием» (ч. 1 ст. 361−1 УК), «призывы к захвату государственной власти» (ч. 3 ст. 361 УК), «разжигание социальной вражды и розни, совершенное группой лиц» (ч. 3 ст. 130 УК).
На процессе Зенкович полностью признал вину и, как выяснилось, заключил соглашение со следствием, обязавшись помочь «разоблачить» остальных «заговорщиков». Александр Федута вину признал частично, Григорий Костусев — не признал, Ольга Голубович и Денис Кравчук признали полностью.
5 сентября 2022 года суд признал всех фигурантов виновными и назначил Юрию Зенковичу 11 лет лишения свободы, Александру Федуте и Григорию Костусеву — по 10 лет. Ольге Голубович и Денису Кравчуку — по два с половиной года колонии.
Об освобождении Григория Костусева стало известно 3 июля 2024 года. Юрий Зенкович вышел на свободу 30 апреля 2025 года.
— В интервью «Свабодзе» вы назвали себя «взрослым мальчиком, который должен отвечать за свой выбор»…
— Я сказал первый раз эту фразу, когда нас всех посадили по очереди перед видеокамерой и делали запись признания в КГБ. Я сказал: «Мальчик взрослый, за свои поступки нужно отвечать».
— Но почему вы — опытный в политике человек — поверили людям, которые оказались провокаторами?
— Ну, Зенкович не оказался провокатором. Он просто был таким же лохом, как я. А я поверил в то, что человек с небольшим, но все-таки опытом, как у Зенковича, с претензиями, отвечает за свои слова. Он сказал: «Я их проверял». Я был дураком, не задал следующий вопрос: «Как, находясь в Соединенных Штатах, ты можешь проверить подполковника Генштаба Беларуси?» Я думаю, что, если бы я задал этот вопрос, все могло случиться по-другому. Но я не догадался. Это единственное, за что я могу себя винить.
— Ваше согласие на участие в этом мероприятии было продиктовано тем, что вы не видели иного выхода из этого тупика 2020 года?
— Да, я говорил об этом на суде. Дело даже не в тупике 2020-го. Если вы помните мою, извините за это выражение, политическую биографию (не ту, которую я написал, а ту, которая сложилась у меня) — я перепробовал все формы мирного влияния на власть. Я участвовал во всех переговорах и выборах. Я писал статьи. Разговаривал кулуарно с чиновниками. Я объяснял, что тот путь, которым идет страна, — это путь в никуда. Это путь, фактически направленный на ликвидацию беларусской государственности. Я не говорю «беларусского государства» — формально оно существует. Я говорю о государственности беларусов как самостоятельного этноса.
Да, я не участвовал в выборах 2020 года ни как политик, ни как технолог, ни даже как журналист. Потому что я ничего не мог освещать, я работал в это время по контракту в Киеве. И после того как на моих глазах совершенно очевидная попытка мирного выхода из кризиса путем участия в выборах была задавлена, мне оставалось верить только в возможность того, что должна быть какая-то внутренняя сила, которая может противостоять этому очевидному беззаконию. Я верил в то, что такой силой может быть армия.
«Я мог выйти одновременно с Зенковичем, если бы сделал то, что он»
— Вы написали, вероятно, лучшую политическую биографию Лукашенко. Как считаете, он понимает, что страна идет по пути утраты государственности? Или у него есть какой-то план?
— Он же все-таки не идиот, хотя кто-то распускал о Лукашенко мем «Идиот самы настаяшчы». Он абсолютно нормальный, вменяемый человек. Как и я отвечаю за свои поступки — он за свои тоже отвечает. Вопрос в том, что для него является приоритетным. Сейчас приоритетным является его собственное будущее. А когда-то — будущее страны. Он об этом думал.
— Среди фигурантов «дела о госперевороте» вы вышли на свободу последним. Как считаете — почему?
— Не знаю. Я мог выйти одновременно с Зенковичем, если бы сделал то, что сделал он. Он согласился дать интервью. Я отказался.
— Вам предлагали?
— Да.
— Когда и при каких обстоятельствах это было?
— Извините, но есть человек, которому я пообещал, что детали этого предложения рассказывать не буду. Я держу слово.
— Выйдя в Варшаве из автобуса, который привез вас из Чернигова, вы сказали, что были в плену у инопланетян. А встречали ли среди сотрудников колонии людей, которые пытались вам помочь или поддержать хотя бы словом?
— Они все люди. Инопланетяне — это существа, живущие на других планетах, но это вовсе не значит, что это нелюди. Я могу сказать, что за эти годы видел там только двоих мерзавцев. Причем мерзавцы они были не по убеждениям, а по природе. Им нужно было доказывать, что они власть, что они могут издеваться над теми, кто значительно их старше, образованнее, у кого некоторое количество болезней за плечами. Они знали, что, даже если я пожалуюсь, им ничего не будет. Это ощущение безнаказанности.
Кто-то же просто исполнял свою работу. Вы же поймите правильно, там находятся не только политические заключенные. Там есть убийцы, насильники, воры, наркоторговцы, мошенники. Там очень много разных людей. Это не значит, что и они нелюди. Они тоже люди, у них свои трагедии, свои истории.
Но те, кто там служит, — ну, они служат. Есть некоторые люди, которые не могу сказать, что сочувствовали мне, но относились с пониманием. Если проявляли сочувствие, то оно не касалось моих политических взглядов, а скорее состояния здоровья и моего поведения. Потому что, с одной стороны, я не мог конфликтовать с администрацией и не хотел этого по вполне естественным причинам — чтобы не ухудшать свое и без того не лучшее положение. А с другой стороны, ну, я понимал, что и от администрации ничего не зависит, что это люди, которые выполняют приказ. Если ты надел на плечи погоны, ты выполняешь приказ.
Были люди, которые стремились облегчить мое положение, думая не только обо мне, но и о себе. Такие тоже были. А были те, в глазах которых я был глубоким стариком, просто потому что въехал в колонию уже разваливаясь. Они старались меня поддержать, чтобы этот развал не допустить окончательно. Назвать их я не могу, потому что у них будут неприятности. Зачем это делать?
Единственное, кого я буду называть все время с чувством благодарности, — это сотрудники медчасти колонии № 15. Потому что если бы не они, то физический распад организма — не моральный, не моего злобного характера или интеллекта, а чисто физический — произошел бы намного раньше.
«Приехавший из Минска гражданин читал лекцию о необходимости государственности»
— Пока вы были в колонии, от других заключенных доходила информация, что, несмотря на обострившиеся проблемы со здоровьем, администрация все равно заставляла вас ходить на работу в промзону. Как это выглядело?
— Я не преувеличиваю свой политический вес, но для того, чтобы освободить меня от ежедневного хождения на промзону, они должны были доложить наверх. Не знаю, докладывали они или нет, но проблема была в том, что каждая следующая инстанция думала о том, что скажут вышестоящие органы. Опасный государственный преступник, и вдруг вы выбиваете ему какие-то поблажки? Ну не смотрит же заместитель министра внутренних дел или директор департамента на мою медицинскую карточку.
Один раз, насколько я понимаю, специально приехал… Не специально приехал, но попросил, чтобы меня ему показали, человек, вхожий к Лукашенко. Известный беларусский историк и депутат. Не будем показывать пальцем.
— Игорь Марзалюк?
— Не знаю. Мы ни разу с ним не разговаривали.
Дело в том, что так называемым бэчерам (политзаключенным; аббревиатура, употребленная Федутой, образована от «бела-чырвона-белы». — Прим. ред.) было запрещено ходить в клуб на публичные мероприятия. Мы не могли туда попасть даже на концерт художественной самодеятельности нашей колонии. А тут вдруг меня сняли с промзоны для того, чтобы единственного с желтой биркой (ими в колониях помечают политзаключенных. — Прим. ред.) привести в зал, когда там приехавший из Минска гражданин читал лекцию о необходимости государственности. Меня посадили в первый ряд, насколько я понимаю, для того, чтобы он мог меня разглядеть. Другого объяснения, зачем вообще это понадобилось, у меня не было.
— Могу предположить, вам хотелось подискутировать с ним?
— Мне? О чем? О чем я буду дискутировать с человеком, которого я не могу переубедить по одной простой причине: потому что он все понимает. Очень не хочется жить в стране, живущей по понятиям. Хочется жить в стране, живущей по закону. Причем не по тому закону, который переписан и изнасилован в угоду победителям. А по нравственному закону прежде всего. По закону совести.
«Я не воюю с писателями прошлых эпох»
— Многие известные политзаключенные, к которым и вас можно отнести, находились в режиме инкоммуникадо. Как было у вас, получали ли вы письма от родных?
— У меня только одна близкая родственница — это моя жена. Дело в том, что все родственники, с кем была разрешена переписка, должны были быть внесены в личное дело. По закону это бабушка-дедушка, отец-мать, брат-сестра, сын-дочь, внуки и жена. У меня только жена. Она мне писала, не все письма доходили. И не все мои письма до нее доходили, мы оба об этом знаем. Звонки были регулярно. Но это тоже связано с состоянием моего здоровья. Никому не нужен был инфаркт.
— Вы впервые оказались за решеткой в 2010-м, тогда находились в «американке», то есть в СИЗО КГБ. Можете сравнить, насколько изменилась система, стала ли она жестче?
— Это разные системы. «Американка» — учреждение, находящееся в ведении Комитета государственной безопасности. Там нет людей с улицы. Поэтому там жесткий режим, при котором нельзя разговаривать с контролерами и персоналом, за исключением тех случаев, когда это связано с состоянием здоровья или с вопросами организации быта. Все остальное — абсолютное молчание. А в следственном изоляторе № 1 на Володарского я был впервые, как и в колонии, поэтому сравнивать мне не с чем.
— В колонию наверняка доходила информация о войне. Но когда вы увидели Украину своими глазами, какие были первые мысли?
— До этого обмена в довоенном Чернигове я бывал трижды. У меня там жили друзья. Когда нас везли по городу, представитель штаба по обмену военнопленными (мы воспринимались как военнопленные, которых обменяли) рассказывал: «Здесь стояла гостиница — ее разбомбили в первые дни войны. Это здание Национального политехнического университета — стены были испещрены следами от снарядов, но мы уже починили, отремонтировали».
Это шок. Сейчас еще больший шок, когда я понимаю, что происходит в моем любимом Киеве. Вчера я разговаривал по интернету со своей приятельницей. Ей впервые за 18 часов дали электричество, и она смогла войти в сеть. Она, известная архивистка, умудрилась найти неопубликованные документы по Владимиру Короткевичу и передать их мне — отсканировать и переслать. В общем-то, для меня то, что происходит в Украине, — это личная трагедия. Я слишком долго там работал.
— Вы литературовед и пушкинист. Как война отразилась на вашем отношении к русской литературе?
— Никак. Если я начну думать о моем отношении к английской литературе, мне придется вспоминать Джозефа Киплинга с его воспеванием имперской политики. Если я буду думать о моем отношении к американской литературе, я буду все время помнить, что герои «Унесенных ветром» или романов моего любимца Уильяма Фолкнера ведь были на стороне южан, они выступали за рабство. Поэтому я не воюю с писателями прошлых эпох. Я могу их комментировать как ученый.
И даже когда я опубликовал записки Михаила Муравьева-Виленского (или Муравьев-Вешатель, российский генерал-губернатор, при котором было подавлено восстание Кастуся Калиновского. — Прим. ред.), я ведь комментировал их не как записки личного врага. Это была попытка разобраться в достаточно сложной личности. И попытка поймать его на вранье в этих записках. В ряде случаев мне это удалось.
— Общаясь с Владимиром Зеленским по видеосвязи вместе с другими освобожденными, вы говорили об уникальности украинского волонтерства. А что можете сказать о беларусских волонтерах с учетом организации процесса переезда из Украины, встречи здесь и оказания дальнейшей помощи?
— Когда-то, когда мне было семь лет, я пришел с улицы домой и задал маме вопрос по поводу одного бранного слова о евреях. Мама всегда разговаривала со мной как со взрослым, серьезно. Она меня усадила и спросила, откуда я знаю это слово. А потом объяснила мне, кто такие евреи, назвала несколько замечательных, очень добрых людей из нашего с ней окружения. Затем произнесла фразу: «Как-то так получилось, что в жизни мне помогали евреи, а предавали беларусы».
Вот я могу сказать, что нас беларусы не предали. Нас они не оставили. И мне стыдно за мою страну, но я горжусь своим народом. Страна и народ — это разные понятия. Люди оказались выше и лучше, чем государство, которое их давит и пытается ими управлять. И я могу сказать абсолютно точно, что я благодарен беларусским волонтерам.
— Как проходит сейчас ваша адаптация на свободе? Чего не хватает больше всего?
— Больше всего мне не хватает книг. Я не могу их даже покупать по одной простой причине — мне некуда их ставить. Тем не менее у меня уже собралась небольшая библиотечка. Мне дарят книги коллеги — польские ученые. А также мои друзья, такие как Владимир Некляев (беларусский поэт и писатель, кандидат в президенты на выборах 2010 года, Федута был одной из ключевых фигур в его штабе. — Прим. ред.). В Минске у меня была хорошая коллекция его автографов, и вот сейчас она начинает возобновляться из тех книг, которые выходят здесь. Но я все равно не могу, проходя мимо книжных магазинов Варшавы, не остановиться и не посмотреть в витрину. Это то, чего не хватает.
«Интервенция невозможна»
— Давайте поговорим о политике. Как вы оцениваете текущую архитектуру беларусских демократических сил?
— Никак. Каждый раз, когда я раскрываю рот для того, чтобы откомментировать что-то из текущей политики, находится кто-нибудь, кому хочется его заткнуть. Я не хотел бы давать повод. Понимаете, потому что это мычание, которое раздается в спину… Да кто бы там ни мычал — корова или бык, — разницы никакой.
— Тем не менее недавно вы прокомментировали слова Марии Колесниковой о необходимости диалога Евросоюза с Лукашенко, посоветовав ей вернуться на Луну. Почему вы считаете, что диалог сейчас невозможен? Какой способ взаимодействия с Лукашенко вы считаете эффективным?
— Стоп, подождите. Во-первых, диалог идет. И ведут его не только Соединенные Штаты. Мария говорит: «Почему Европа не начала диалог?» Европа его ведет, она не уклоняется от диалога. Просто она говорит: «Ребята, мы не можем с вами разговаривать, пока у вас постоянно есть политические заключенные. Освободите — мы будем разговаривать немедленно, публично. Мы решим все вопросы. Освободите».
Диалог не может быть диалогом по поводу освобождения. Это торг, при котором у каждого есть цена. То есть Виктора Бабарико оценили в несколько сотен тысяч тонн калийных удобрений. Ну и я там рядом, тонну вешу, да? Но это торг. И это не мешает Александру Лукашенко наращивать количество живого товара.
Европа говорит о другом. Она говорит: «Мы готовы разговаривать, восстанавливать экономическое сотрудничество. Будьте добры, создайте условия, чтобы мы могли разговаривать не с бандитами, держащими заложников, а с людьми, которых мы будем воспринимать как равноправных партнеров, пускай даже с другой позицией».
Я сказал, что госпоже Колесниковой надо либо вернуться на Луну, либо все-таки понять, что происходило до того, как она вошла в политику… Пускай запустит интернет и посмотрит, сколько раз в стране были политические заключенные, сколько раз Европа садилась за стол, чтобы разговаривать по поводу того, чтобы их освободить, и сколько раз после этого они появлялись снова и каково было соотношение.
Я всегда был сторонником диалога. Я всегда был и остаюсь противником санкций. И Европа — противник санкций. Европе санкции невыгодны. Но будьте добры…
— Как вы считаете, как бывший политзаключенный, Беларуси нужна люстрация?
— У нас в стране идет вялотекущая холодная гражданская война. Выиграть ее невозможно. Потому что половина страны не может уничтожить вторую половину. Войну нужно заканчивать. Люстрация есть продолжение войны в другой форме. Не может человек быть наказан за то, что он работал в это время в государственных органах и занимался экономикой.
За что должен быть наказан Николай Снопков (бывший министр экономики и замглавы Администрации Лукашенко, сейчас — первый вице-премьер. — Прим. ред.)? За то, что он все это время был в правительстве? Он занимался экономикой. Кто-то должен отлавливать бывшего главу Нацбанка Павла Каллаура? Но Павел Владимирович — совершенно заслуженный герой Беларуси: он держал банковскую систему, насколько было возможно.
Что такое люстрация? Это механизм государственного вмешательства в политику задним числом. А так называемые заговорщики (я имею в виду историю с Зенковичем, Федутой и другими — я сейчас абстрагируюсь от своей личности) ведь говорили о том, что необходимо дать возможность людям выяснять отношения с людьми. То есть должна быть создана юридическая база для подачи гражданских исков. Возможно, без сроков давности. Вас арестовывали, били, покалечили — есть люди, которые за это отвечают.
Меня не били, не калечили. Я потерял здоровье — это другой вопрос. Но это не было результатом физического вмешательства. Поэтому вы можете подать в суд на конкретных людей. А я не могу, у меня нет повода.
Повод возникает другой. Я пишу письма следователю, требую, чтобы он удовлетворил мое законное право. Он делает вид, что ничего не происходит. Я говорю, что либо мы начинаем контактировать по этому поводу и выясняем отношения, либо я прекращаю принимать лекарства. Он делает вид, что ничего не происходит. Я прекращаю принимать лекарства, и месяц я их не принимаю. В результате вы видите человека с мерцательной аритмией и с уже окончательно больным сердцем. Это было зафиксировано консультативно-диагностическим пунктом КГБ, куда меня специально через месяц после этого отказа свозили для того, чтобы зафиксировать состояние моего здоровья. Мне впервые был поставлен диагноз «мерцательная аритмия». Это повод для обращения в суд? Да.
Но это не повод для обращения в суд против беларусского государства. Это не повод требовать люстрации по отношению ко всем, кто работал в это время в тех или иных органах. Даже ведь в КГБ не все занимались политическими вопросами. Там были и есть люди, которые занимаются вопросами наркотрафика, борьбой со шпионажем. Вот если политику либо журналисту вешают статью «Шпионаж» — это одно. Это клевета, причем имеющая конкретные юридические последствия. Журналист выходит и подает в суд против следователя, который сшил это дело, и против судьи, который вынес приговор. Потому что судья не принял во внимание целый ряд вопросов, которые, конечно, от этого дела не оставляют следа. Это возможно, но это частный иск.
— По дороге на интервью вы пересказывали ваш разговор с супругой, когда вы еще были в заключении. Она вас спросила, когда все это закончится, и вы ответили, что в 2028 году. Объясните почему.
— Поскольку те, кто сейчас читает или смотрит это интервью, не присутствовали при нашем с вами диалоге, мне его сейчас надо пересказать. Мне дали первое длительное свидание с женой. И после того как мы обнялись, поцеловались, она накормила меня всякими домашними вкусностями, которые приготовила и специально привезла, мы начали разговаривать. Она спросила: «Ну и когда все это закончится?» Я сказал: «Вот видишь бирку? На бирке написано: 2030 год освобождения. Значит, для меня все это закончится в 2030 году. Но надеяться будем на 2028-й». Она спросила: «А почему 2028-й?» Я сказал: «Потому что надо во что-то верить».
Я не верю в то, что все это закончится быстро. Я говорил об этом тем, кто находился со мной в колонии. У меня спрашивали, когда все это закончится, и я пересказывал эту историю. Вот я и сейчас говорю: 2030-й — наверняка, но будем думать о 2028-м и готовиться. Готовиться не в плане, что мы войдем в Беларусь на танках или пустив впереди полк Калиновского. Я не очень в это верю.
Интервенция невозможна. Внутренний переворот какой-то — вот в это я верил. Но в том, что интервенции не будет, у меня нет сомнений. Нашего Мадуро никто не выкрадет.
